Пустые глазницы были повернуты к нему, словно у Юстиниана еще оставались глаза, которыми он мог видеть юного императора. Лицо было слепым, жестким и злым.

«Это несправедливо! — думал император, мысленно жалея себя. — Я хочу, чтобы у меня был папа. Мой настоящий папа».

Посол уже пятился. Римский император вздохнул с облегчением, но не успел им насладиться, заметив неодобрение во взгляде Феодоры. Тогда он напрягся, всем своим видом пытаясь продемонстрировать императорское достоинство.

«Может, он все-таки и не сделает мне никакой подлости».

Теперь посол находился на расстоянии пятнадцати футов.

«Это несправедливо. Династия Сасанидов ведь тоже из Фарса, так почему же мы не можем называть их персами?»

Теперь он все-таки вздохнул. Легко. Тут же почувствовал неодобрение императрицы-регентши, но не обратил на него внимания.

«Мне требуется запомнить слишком многое. И все сразу».

Он снова вздохнул. Императрица-регентша зашипела на него.

«Я — император. Я могу делать то, что захочется».

Это было не так, и мальчик знал об этом.

«Это несправедливо. Мне всего восемь лет!»

Теперь посол отступил на тридцать футов и оказался вне пределов слышимости. Феодора склонилась к императору.

Он приготовился выслушать ее упреки.

«Отвратительная тетка. Где моя настоящая мама?!»

— Ты все сделал очень хорошо, Фотий, — сказала Феодора. — Твоя мама будет гордиться тобой. — Потом добавила с легкой улыбой: — Твоя настоящая мама.

— Я горжусь тобой, Фотий, — объявила Антонина. — Ты все сделал прекрасно.

Она склонилась к нему и поцеловала в щеку.

Сын покраснел, частично от удовольствия и частично от чувства вины. Он не думал, что публичное проявление чувств матерью соответствует имиджу императора, который, как ожидалось, он должен создавать. Но быстро обведя глазами тронный зал, понял: за ними наблюдает всего несколько человек.